Старший сын

Старший сын

…В квартире светло и чисто. Широко распахнуты окна, свежий воздух. Кажется, только что вымыты полы. Замечаю тряпочку размером с носовой платок на полу и старушка, перехватив мой взгляд, как-то смущенно улыбается: «А это и есть половая тряпка… Знаете, я ведь пол мою в три приема. Сразу и не вымоешь, сил не хватит. Вот набираю в кастрюльку воды, и с мылом, по «кусочку» в день… Так за неделю всю квартиру и вымою…».
Она вздыхает и проводит на кухню, где, как, наверное, только у нас и принято говорить с гостями, и где почему-то разговор сразу завязывается, даже без угощения.
Евдокия Андреевна, конечно же, предложила это нехитрое угощение – варенье из лепестков роз (сама насобирала). Но от чая пришлось отказаться…

Она все замечает. И, снова перехватив мой взгляд на образцовый порядок в кухне, поняла значение этого взгляда.
Образцовый порядок заключался в том, что все здесь было действительно чисто. Но настолько чисто и убрано, что создавалось ощущение, будто в этой квартире давно никто не живет.
— А что вы хотите! – воскликнула она. – Дети разлетелись. Самой поесть – и стакана молока хватит… — кивнула она куда-то в сторону. В этот миг нельзя было не заметить, что маленький холодильник на кухне – пуст. Дверца его приоткрыта, как и положено, когда его размораживают. Разве что, совсем нетрудно было догадаться: последний раз его размораживали лет этак «надцать» назад…
— Нет он рабочий! – снова перехватив мой взгляд воскликнула Евдокия Андреевна, увидев, что я разглядываю содержимое холодильника: какие-то вещи, бумаги… — Просто класть туда нечего… — И она вздохнула с виноватой улыбкой, как будто в том, что туда нечего класть, она сама же и виновата…
Дети разлетелись… Автор этих строк, собственно, поэтому и пришел к ней. По подсказке людей, по тем обрывистым разговорам, которые происходили у нас во время заседания комиссии горисполкома, определявшей тех, кому по адресной социальной помощи в этом году устанавливают индивидуальное отопление за счет городской казны.
Волновал единственный вопрос: «отцы и дети». Как помогают дети своим родителям, которые уже давно ушли на заслуженный отдых, у кого ничтожная пенсия, кто не по своей воле оказался в стесненных обстоятельствах, и кому помогает сегодня местная власть, государство. Помогает, потому что не помогают родные дети.
Да, вопрос надо формулировать именно так: «Как не помогают дети…».
Нет! Она не грешит на них, и не жалуется. Суетливо достает фотографии. Вот недавно прислали. На фото — сын с внучкой, то есть, со своей дочерью. Только, вот, в прошлом году закончили строить новый дом. Хозяйство у них, машина. На все, про все – большие расходы, поэтому навещают редко… Последний раз были шесть лет тому назад…
— Деньгами-то помогают? – задаю вопрос, на который, кажется, уже знаю ответ.
— Да что вы! – она замахала руками. – Разве вы не знаете, какие сейчас цены, расходы! Они же строились, да и дом большой, все покупать надо… Слава Богу, хоть живут не бедно, уже счастье…
Она это искренне говорит. Искренне, потому что материнское чувство благодарности не ищет. Для нее счастье – в счастье ее детей, в их благополучии и достатке. И когда она выпивает свой стакан молока с хлебом, ей и в голову не придет, что сын мог бы добавить к этому кусочку хлеба хотя бы кусочек масла, — ни его дом, ни его машина, ни, тем более, его обеспеченная и крепко стоящая на ногах семья нисколько от этого не пострадали бы.
— И что за шесть лет ни разу?.. – я настаиваю, и она смущается.
— Да зачем?!.
Святая простота! Она, вдруг, взахлеб стала рассказывать мне, как в тот приезд, шесть лет назад, сын привез с собой гору продуктов, даже красную икру, вкус которой забыла с конца пятидесятых годов, когда ее еще из бочек продавали по четыре рубля за килограмм.
…Нас понесло вспоминать старое, и Евдокия Андреевна стала охотно рассказывать о тех годах, как растила двоих сыновей, как приходилось, порой, в самом необходимом отказывать себе ради детей. С улыбкой рассказывала, как горько плакал Виталик (тот старший, у которого и дом, и машина), когда не обещала ему с получки купить килограмм заветной халвы, и как она, уступая его слезам, покупала этот килограмм.
Мы говорили о том времени, кажется, и с грустью, и с ностальгией. Только вольно или невольно в этом разговоре присутствовал сегодняшний день, холодильник, которым давно (вот уже годы, а не день-два) нет нужды пользоваться, и старший сын, забывший свою мать с той же легкостью, с какой он когда-то утирал слезы, получив заветный килограмм халвы…
Я не «давил», она не жаловалось. Но что-то гнетущее и невысказанное висело в воздухе, ощущалось за словами, угадывалось в дрожании пальцев ее рук, листавших альбом с пожелтевшими фотографиями. Она долго, очень долго рассказывала мне о Виталике. И как он был талантлив в детстве, и как легко закончил школу, поступил в институт. Она с умилением вспоминала о том, как он стеснялся ее, когда она приезжала к нему в институт, словно «мешочница», навьюченная продуктами, как он забирал их, прося не приходить в общежитие, а договаривался встречаться где-нибудь на вокзале или в парке. И она это понимала, она и сейчас оправдывает его за это, ведь он учился в среде образованных, интеллигентных людей, а кто она им? Простая рабочая «лошадка», которая только тем и счастлива, что вывела ребенка в люди…
В люди ли?.. Мы так привыкли к этому выражению, что иногда вкладываем в него смысл, с ним совершенно несовместимый. У меня язык не повернется назвать человеком существо, способное забыть собственную мать, способное заботиться только о себе. Но для Евдокии Андреевны это решительно не имеет никакого значения, — родная кровинка! И она счастлива, что всю жизнь положила на него и на младшего Ванюшу, который, уехав на Крайний Север, перестал писать и давать о себе знать вот уже пятнадцать лет кряду. И Евдокия Андреевна страдает от этого, хотя от старшего сына знает, что и у Ванюшки все в полном порядке. Ну, что тут поделать, такой он уродился, никогда не любил писать, и к наукам был не горазд. Стал работягой, получил хорошую профессию, вот и подался на заработки…
Она снова так восторженно рассказывала о своих детях, снова так ярко вспоминала приезд старшего сына в Рени, что даже не заметила подвоха в самом рассказе об этом. Сын, которому было уже за пятьдесят, приехал к матери, чтобы… Чтобы составить и оформить ее завещание на недвижимую собственность, на квартиру…
— А что?! Пусть и для внучки будет подарок!..
Я не сказал Евдокии Андреевне, что подарков от умерших не бывает, а наследства детей иногда и лишают, — для нее это было бы и обидно, и грустно, и пришлось бы признаться самой себе, что, принеся себя в жертву детям, она так и осталась навсегда одинокой, а дети этой жертвы и не поняли, и не приняли, и не оценили.
Впрочем, оценка ей не нужна. Ей нужны ее дети, в которых не чувствовать потребности она не может, но и получать ответного теплого чувства не приходится. Остается жить прошлым, жить воспоминаниями, листать альбом и тетрадки, исписанные еще детским почерком, которые она почему-то, не отдавая себе отчета, сохраняла и прятала глубоко в старые чемоданы.
Их много этих тетрадей, и она перечитывает их с сочинениями «Как я провел лето», «Моя мама», «Кем я хочу стать?» и так далее.
Это чтение возвращает ее к давно ушедшим годам, отвлекает от грустных мыслей, которые, конечно же, посещают, и посещают настойчиво. Но о плохом не хочется думать, потому что настанет завтрашний день и, наверное, все изменится, просто не пришло время…
А оно почему-то не приходит и не приходит. И всякий раз пожилой человек засыпает с надеждой на завтра, которое уже никогда не наступит таким, каким бы его хотелось увидеть…
Кто в этом виноват? Ответ на этот вопрос наверняка знает каждый. Но у каждого этот ответ может быть разным, хотя истина сформулирована за две тысячи лет до нас, — жертвой Христа и заповедью возлюбить ближнего, как себя самого.
Воображение с легкостью рисует мне старшего сына, идущего со всей семьей в церковь во дни церковных празднеств, кажется, искренне молящегося и осеняющего себя крестом. Помнит ли он в эту минуту о матери, для которой, оказывается, вполне достаточно стакана молока с хлебом, чтобы не утруждать свой желудок пищей и не думать о том, как было бы замечательно съесть кусок мяса!..
Она, конечно, не останется и без вкусного пирога, и без кусочка мяса. То соседи угостят, то пригласят в гости на какое-нибудь торжество, то городская власть поможет… А там, глядишь, еще лет через шесть нагрянет в гости старший сын и навезет кучу продуктов, которых (как жаль!) на последующие шесть лет не хватит…
Это так, мысли вслух… Ведь ни автор этих строк, ни мы с вами не знаем, какими думами наполняется голова пожилого человека, в пустой квартире, остающегося наедине с самим собой… Какими чувствами наполняются его душа и сердце, когда очередной день клонится к закату и дрожащие пальцы старушки закрывают альбом с пожелтевшими фотографиями, как книгу жизни, которая так прекрасно начиналась, и так завершается?!.
Самое страшное, когда ты ничем не можешь помочь.
…Все-таки ваш покорный слуга умудрился выпросить у собеседницы телефон старшего сына. Все-таки ваш покорный слуга решился ему позвонить и задать один-единственный вопрос, что он думает об одиночестве матери и почему не помогает.
Вполне интеллигентный мужчина вполне интеллигентно задал мне встречный вопрос:
— А разве ей чего-то не хватает?..
Я положил трубку.
Лев Василишин
От редакции. Вымышленное здесь только имя, но не события и факты. Мы рассказали о ее судьбе по просьбе людей, которые хорошо знают Евдокию Андреевну и, чем могут, помогают ей. Эта судьба, может быть, и нетипична, но, к сожалению, не является исключительной.

  • Этот номер газеты, который мы подготовили к печати, впервые не будет содержать материалов на местные темы. Потому что главная тема сегодня, — то, что происходит в стране, на главных площадях Киева, в Верховной Раде, структурах власти и Центральной Избирательной Комиссии[...]
  • Конечно, капитальным ремонтом такого уровня должно было бы заниматься государство, но сегодня рассчитывать на это нельзя, если мы не хотим вообще оказаться без крыши над головой. В последние несколько лет на эти цели государством не выделялось ни копейки[...]