Просто Жванецкий…

Просто Жванецкий…

От «большого юбилейного интервью» юбиляр увиливал. Мотивы назывались самые уважительные. «Что-то меня стало слишком много». «Я сам себе надоел». «У меня на интервью не накопилось мыслей»… Интонация при этом тоже была уважительной. На каждый очередной звонок корреспондента Михал Михалыч, непременно обещал еще немного подумать. На следующий день, подумав, он вновь отнекивался… Тогда немного подумать решил и корреспондент. И услышав очередное «Давайте завтра. Да, завтра», включил диктофон.
— Еще две минуты, если можно. Дело в том, что я отобрал из альбомов у вашего секретаря несколько фотографий для газеты…
— Вы что, хотите фотографии по телефону согласовать?
— Нет, я хочу, чтобы вы сказали, как их подписать. Вот, например, на снимке совсем еще молодой человек…
— Это окончание института…. А этот снимок, наверное, сделан у маминой сестры тети Клары в Одессе. Мы сами жили тогда в городе Томашполе, Винницкой области. То есть меня привезли рожать в Одессу, меня родили и тут же увезли обратно в Томашполь, где отец был главврачом больницы. Больница была такая барская, построенная еще при царе. И мы жили прямо при больнице.
— В последнее время вы стали часто вспоминать отца.
— А я все время пишу ему письма! Ну, последние пару лет не писал. Он умер в 57-м году, и я рассказывал ему и про перестройку, и там… про все встречи свои. Все время продолжается разговор. Этим летом написал его советы мне. Он говорит мне, что такое характер, что такое этика, как относиться к женщинам. Это такие медицинские советы — всегда очень тактичные, правильные. Врачи потому и становятся писателями, что они — в принципе писатели. Они все время связаны с людьми, и подход к человеку, умение угадать человека, распознать кроме болезни еще и хозяина этой болезни — это профессиональное. Что-то он успел мне сказать, а что-то я все время дописываю за него. Его наблюдения за больными различными болезнями — не только медицинскими, но и всякими другими — психологическими, всякой там ревностью, вспыльчивостью, всякими человеческими дрязгами.
— На снимке втроем — Карцев, Ильченко и вы. Перед вами на столе нечто круглое…
— Это в Австралии. Хороший снимок получился в Австралии. Мы в свое время как бы поощряли эмиграцию из СССР, и когда на Западе накопилось много наших слушателей, мы стали ездить. Это было прекрасное время! Это не были, правда, ни Австралия, ни Америка, ни Германия… Это были наши люди. Куда ни входишь — все та же «Литературка», та же селедка, та же картошка. Но вокруг была Австралия! Кенгуру, коалы, эвкалипты, океан. И главное — другое время года. Отсюда вылетаешь зимой, туда прилетаешь летом. Ходишь головой вниз, и так приятно, что там тоже живут наши. Я, помню, попал в Австралии в пентхаус, где жил один одессит. Прямо на крыше он построил дачу — «одесский курень». У него были там цветы посажены, скамейка садовая, что-то росло на грядочках на крыше, и такое что-то стояло полуфанерное, и под небом, ночным небом со звездами, под Южным Крестом — одесский дух. Это было прекрасно. И мы ели каких-то креветок — раков нет, к сожалению, в Австралии — ели креветок и запивали пивом.
— То, что вы были сменным механиком, позволяло вам писать?
— Я приходил после смены домой — красивый, молодой. Поспал часа четыре — и свободен. Вечером репетиции, ночью можно писать. Очень хорошая была работа. И главное — море рядом. Летом море, зимой море — главное, что ты не под крышей цеха. Приходят пароходы, разворачиваются, подходят к причалу — американские, английские, итальянские. Все остальные жители Советского Союза к ним даже близко подойти не могут. И я тоже, правда, ступить на палубу не могу — у трапа стоит пограничник. Но я был рядом с этой чужой жизнью — и это мне придавало тогда большой вес в собственных глазах. Кроме того, приходили в порт апельсины, бананы, орешки — мы первые их пробовали.
— Последний снимок. Большой, профессионально сделанный. Сцена, столик, кофе, стул с портфелем. Вынужден задать банальный, наверное, для вас вопрос про портфель.
— Портфель перешел ко мне от отца. Он маленький, в него помещаются только бумаги. Но отец ходил с ним по вызовам, когда работал хирургом в одесской поликлинике номер семь. Почему он ходил по вызовам? Делал какие-то визиты к пациентам… Носил в портфеле истории болезней. Мне мать передала его. Передала ордена после смерти отца, несколько его писем с фронта. Вот такой портфель.
Эммануилу Моисеевичу Жванецкому от сына. Отрывок из письма
«Ну что ж, отец. Кажется, мы победили. Я еще не понял кто. Я еще не понял кого. Но мы победили. Я еще не понял, победили ли мы, но они проиграли. Я еще не понял, проиграли ли они вообще, но на этот раз они проиграли…
Так вот. В середине августа, когда все были в отпуске, я мучился в Одессе, пытаясь пошутить на бумаге, хлебал кофе, пил коньяк, лежал на животе, бил по спинам комаров, испытывал на котах уху, приготовленную моим другом Сташком вместе с одной дамой, для чего я их специально оставлял одних на часа три-четыре горячего вечернего времени, вдруг на экране появляются восемь рож и разными руками, плохим русским языком объявляют: «ЧП, ДДТ, КГБ, ДНД…»
До этого врали, после этого врали, но во время этого врали как никогда. А потом пошли знакомые слова: «Не читать, не говорить, не выходить. Америку и Англию обзывать, после двадцати трех в туалете не… ать, больше трех не… ять, после двух не… еть». А мы-то тут уже, худо-бедно, а разбаловались. Жрем не то, но говорим что хотим. Даже в Одессе, где с отъездом евреев политическая и сексуальная жизнь заглохла окончательно, — встрепенулись. И встрепенулись все! Кооператоры и рэкетиры, демократы и домушники, молодые ученые и будущие эмигранты.
Слушай, пока нам тут заливали делегаты, депутаты и кандидаты, мы искали жратву, латали штаны, проклинали свою жизнь, но когда появились ЭТИ, все вдруг почувствовали, что им есть что терять. Не обращай внимания на тавтологию, в Одессе это бич. Слушай, я такого не видел. По городу ходили потерянные люди. Оказывается, каждый себе что-то планировал. Слушай, и каждый что-то потерял в один день. Вот тебе и перестройка, вот тебе и Горбачев.
… А настроение было хреновое, отец. Я затих. Опять, думаю, буду знаменитым, опять в подполье, если не глубже. А твой проклятый солнечный город у моря и в мирное время отрезают ото всех киевским телевидением. Ни одной новой московской газеты, ни одной передачи, а тут вообще всюду радио и из каждой подворотни: «… запретить, не ходить, не… ать, не… ить».
Так что сижу — жду звонка. Звонит наша знаменитая певица, ты уже ее не знаешь, отец. Перелезла она через забор своего санатория, и пошли мы с ней на пляж «Отрада». Жара. Народу полно.
«Эй, — кричит она, — вставайте. Вы что, не знаете, что чрезвычайное положение?» Все сказали: «Не знаем». А кто-то сказал: «Знаем». А кто-то сказал: «Нам вообще на это дело…» А кто-то даже головы не поднял.
— Вы что, с ума сошли? — закричала она. — Это я, Пугачева! Вставай, народ.
Тут их всех как ветром собрало.
— Ты смотри, — закричали они, — Алла Борисовна. Сфотографировать можно?
— Давай, — закричала она, только с этим, со Жванецким давай.
— Давайте, — закричали тридцать фотографов. — А автографы можно?
— Нет, — сказала хитрая певица, — это плохая примета.
— Чрезвычайное положение, все запрещено, — вскричала она, — поэтому мы все сейчас пойдем на другой пляж. Сколько нас здесь?
— Человек пятьсот.
— Мало. Еще давай. Митинги запрещены, но у нас не митинг, а демонстрация. Что будем делать, если нас арестуют?
— Перебьем всех, — радостно ответила толпа.
— Тогда пошли на другой пляж. Там еще людей соберем.
Все пятьсот с фотографами и детьми пошли на соседний пляж, там присоединилось еще пятьсот.
— А теперь все в воду, — закричала певица, — как на крещении.
— Сейчас я разденусь, — крикнул один.
— Не раздеваться! Кто в чем. Чрезвычайное положение.
И все вошли в воду. Пятьсот и еще пятьсот и запели «Вихри враждебные веют над нами», и запевалой была она, и они были хором. А я на берегу проводил летучий митинг-беседу с теми, кого интересовало, что такое чп, дп, кгб, кпу.
— А теперь, — сказала Алла опять гениально, — вы все останетесь здесь, а мы пойдем.
И мы пошли. А из всех щелей Одессы дикторы Всесоюзного радио шипели: «… запретить, сократить, наказать, посадить». Настроение у нас стало прекрасным. Мы были, наконец, вместе со своей публикой, и мы не знали, мы, к стыду своему, не знали, что в Москве народ пошел против танков.
Представляешь, отец, когда ты жил, люди боялись анекдотов, когда я жил, люди боялись книг, теперь, когда живут они, они не боятся танков. Вот что значит людям есть что терять…».
Роман Карцев, актер: « У него есть парадоксальные вещи, их надо учить, как английский язык. Для меня Жванецкий и друг, и коллега, и отец родной, и цензор. Отец потому, что главное для любого артиста — это автор. А Жванецкий — это Богом посланный автор. Цензор — потому что всегда строго следит за тем, как мы играем, как произносим его тексты. Он очень требовательный. Нужно точно произносить то, что он написал, потому что Жванецкий четко выверяет интонацию и ритм произведений. Сто монологов и пятьсот миниатюр Жванецкого — и все любимые. Были миниатюры, над которыми мы работали годами, но они все равно не получались, почему — непонятно. Но от этого они не становились менее любимыми. Мы не играем то, что нам не нравится».
Лариса Рубальская, поэтесса: «Я не так давно была в концертном зале «Россия» на вечере Жванецкого. Что я могу сказать? Я давно уже на свете живу, много чего повидала и все воспринимаю разумом, а не чувствами. И я очень благодарна Жванецкому за то, что он в тот момент вернул мне утраченные эмоции. Я была потрясена его подходом к темам, невероятной глубиной его коротких изречений. Я даже не всегда смеяться могла, потому что горло перехватывали спазмы. Жванецкий пишет едко, смешно и остро. Но со временем в его творчестве мне становится все заметнее тема бренности жизни, и от этого иногда бывает грустно».
Барри Алибасов, продюсер: «У меня возникает очень щемящее ностальгическое чувство от того, что уходит прошлое, которое для меня связано со Жванецким. Я человек аналитического склада, а каждому аналитику не хватает в жизни эмоциональных деталей. Мою жизнь этими деталями наполнял Жванецкий. Немного есть людей, которые оказали на меня такое же влияние, как Высоцкий и Жванецкий. Он одной фразой мог выразить абсурдность ситуации — как в рассказе про раков, помните? Я его считаю величайшим философом и психологом нашего поколения. Это один из немногих людей, которые в жизни не отличаются от того образа, который они создают на сцене».
Борис Пастернак.
Москва.

  • Главным вопросом в подготовке к зиме является обеспечение горожан теплом. Его решением исполком горсовета предметно занимается практически с января 2004 года[...]
  • В украинскую политику уверенно врывается новое поколение - поколение тридцатилетних. Омоложение политики, привнесение в нее новой силы и энергии - явление, вне всякого сомнения, позитивное[...]