Если вы постоянно унижаете людей, не удивляйтесь, что, в конце концов, они сделают такое, чего нельзя оправдать...

Если вы постоянно унижаете людей, не удивляйтесь, что, в конце концов, они сделают такое, чего нельзя оправдать...

Познер Владимир Владимирович родился 1 апреля 1934 года в Париже. Окончил школу в Нью-Йoрке. В 1953 году c семьей переехал на постоянное жительство в СССР. Окончил биолого-почвенный факультет МГУ. Работал литературным секретарем Самуила Маршака, старшим редактором в АПН, в журналах "Совьет лайф", "Спутник", комментатором Главной редакции радиовещания на США и Великобританию, политическим обозревателем на ЦТ Гостелерадио СССР. В 1986 году был ведущим первых постоянных телемостов между СССР и США. С 1991-го работал в Нью-Йорке, где делал программу "Познер и Донахью" на канале Си-эн-би-си. С сентября 1994-го - академик и президент Академии российского телевидения. С 1996 года ведет на ОРТ различные программы и ток-шоу. Награжден орденом Дружбы народов (1994) и орденом Почета (1999). Лауреат двух американских премий "Эмми" за телевизионное мастерство. Автор книг "Прощание с иллюзиями" и "Очевидец". Жена, Екатерина Михайловна Орлова, - директор Школы телевизионного мастерства для региональных тележурналистов. Дочь Екатерина (от первого брака) - музыкант, живет в Берлине. Сын - Петр Орлов.
"Телеведущие - совесть нации" - так обозначили тему очередного выпуска "Культурной революции" ее создатели, пригласив на запись программы телеведущих и журналистов, пишущих о телевидении, среди которых оказалась и ваша покорная слуга. Тема звучала столь же провокационно, сколь и забавно. Особенно забавным казалось то, что отстаивать главный тезис программы согласился ведущий "Момента истины" Андрей Караулов, который олицетворяет многие черты, присущие нации, но с ее совестью, в общем, ассоциируется слабо - тем более, в глазах жестокого, но справедливого профессионального сообщества, прекрасно знающего цену (и зачастую в конкретных денежных знаках) каждому из своих членов.
Поединок между Владимиром Познером (который пришел, чтобы оспорить главный тезис программы) и Андреем Карауловым обещал быть захватывающим. Добавляла остроты и дополнительная интрига, присутствующим в студии очевидная: дело в том, что "в миру" ведущий "Культурной революции" Михаил Швыдкой и его гость Андрей Караулов - заклятые враги.
Сдается мне, что и тему-то программы придумали именно "под Караулова": чтобы поставить его в глупое положение, высмеять. Ну, помилуйте, братцы, какая-такая совесть нации - телеведущий! И кому из телеведущих в здравом уме и трезвой памяти придет в голову всерьез и публично отстаивать подобный тезис!
Но недооценил противника Михаил Швыдкой, посчитав его за простака-честолюбца. Честолюбец - да, возможно. Но отнюдь не простак, что и показал дальнейший ход событий.
Итак, на подиум, где стоят два кресла для гостей, приглашается Андрей Караулов. Швыдкой - обыкновенно сама любезность - встречает первого гостя подчеркнуто холодно и так же подчеркнуто не здоровается и не подает ему руки. Караулов, на секунду замешкавшись, все же садится в гостевое кресло. "Итак, - следуя правилам программы, уточняет ведущий "Культурной революции", - вы утверждаете, что телеведущий - совесть нации? А каково это - чувствовать себя совестью нации?"
" Понятия не имею, - мягко, в своей традиционной интимно-доверительной манере говорит Караулов. - Потому что никто из нас не скажет о себе, к сожалению, что он совесть нации. Но я утверждаю, что человек, которого смотрят миллионы, должен говорить правду. Говорить правду - значит иметь совесть".
Собственно, на этом программу можно было и заканчивать. Опытнейший волк, которого посчитали наивным ягненком, блистательно и одним махом уничтожил сам повод для дискуссии, при том что, соглашаясь на участие в программе, наверняка обещал редакторам играть по ее правилам.
Явно обескураженному Швыдкому ничего не оставалось, как пригласить в студию второго гостя, Владимира Познера, а Познеру, в свою очередь, ничего не оставалось, как любой ценой спорить с Карауловым - просто потому, что согласиться с ним, во-первых, не по правилам программы, а во-вторых, в принципе невозможно.
" Телеведущий, - заявил он, - это обслуживающий персонал. Как водитель троллейбуса, как врач... Другое дело, что среди ведущих есть много бессовестных, но это уже другое дело". "Вы хотите сказать, что журналисты должны работать по принципу "Чего изволите?" - накинулись на него телеведущие, сидевшие в зале.
Разумеется, Познер совсем не хотел унизить профессию и ее носителей. Он всего лишь хотел объяснить, что телеведущий - не мессия, не духовный пастырь и не совесть нации, а работа, подобная множеству других. Разве что публичная.
Но его не поняли. Особенно возбудились некоторые пафосные дамы-ведущие, которые, опираясь на собственный героический опыт, принялись доказывать, что телевидение в России - больше, чем телевидение.
Познер раздраженно парировал: "Меня поражает ощущение своего величия, которое я слышу в некоторых речах. Плохо, когда ТВ - больше, чем ТВ. ТВ - это ТВ. Мы просто делаем свое дело. Да, есть отдельно взятые ведущие без совести. Мы их знаем, и вы их знаете в лицо!".
И чем больше злился и заводился Владимир Владимирович, тем выигрышнее выглядел в глазах присутствующих Андрей Викторович: сама корректность, сама искренность, сама если не совесть, то уж точно безупречная порядочность и честность. И - бесконечная забота о судьбах Родины и нации.
Спора не вышло. Бесконечные намеки на бессовестность отдельных представителей телевизионного цеха, вероятно, зародили-подтвердили подозрения: все одним миром мазаны, все хороши! И это, кстати, еще один урок телевизионщикам, которых хлебом не корми, а дай поговорить о себе, любимых. И в этих разговорах странным образом проявляется комплекс неполноценности в сочетании с манией величия. Как правило - комплекс чьей-то неполноценности в сочетании с манией собственного величия. В программе "Культурная революция" одна молодая ведущая звенящим голосом вопрошала: "Нужна ли совесть современному телевидению? Ведь с такими людьми - с совестью и с характером - очень тяжело работать, потому и совесть ныне не в моде".
" Но у вас-то совесть есть, - мгновенно подловил ее на противоречии Владимир Познер. - И у многих других есть. Так о чем вы говорите? Откуда это ощущение величия и ничтожества?"
Но, видать, публичность что-то такое делает с людьми, что все им кажется, что их, таких талантливых и совестливых, недооценивают, в то время как всяким бездарям и негодяям - почет, слава и зеленая во всех отношениях улица.
Ольга Шелест (ведущая "Утра") чистит в кадре зубы. Оксана Пушкина демонстрирует упражнения для поврежденного копчика в тренажерном зале. Елена Ханга в свою очередь показывает упражнения для проблемных мест, подпрыгивая на полу. Александр Герасимов играет с собственным волчонком ("Один день с НТВ"). Павел Лобков облагораживает угодья Льва Новоженова ("Растительная жизнь"). Юлия Бордовских и Яков Брандт соревнуются в поварском искусстве ("Кулинарный поединок"). Несколько ведущих НТВ испытывают себя на смелость ("Фактор страха")...
Все бы эти средства, силы и энергию - да в мирных целях. На производство хороших программ, на покупку новых фильмов. На дело. На ТВ, а не на бессовестную саморекламу, благодаря которой возникает ощущение, что у нашей несчастной нации нет иных кумиров и героев, кроме телеведущих.
Потому нет и совести....
Ирина Петровская,
Москва.
***
От этого интервью Познер долго отказывался, просил понять - он устал от собственного изображения. Согласился только после долгих переговоров, когда отказываться было уже невежливо. Предложил посмотреть его прошлые интервью - скучно отвечать на одни и те же вопросы. Я готовилась, волновалась, боялась показаться как все или хуже того. Напрасно. Владимир Владимирович во время интервью вел себя безупречно - был улыбчив, доброжелателен и обаятелен. Но мои домашние заготовки не понадобились, как-то так получилось, что говорил Познер только о том, что сам считал нужным. Провожая меня до двери своей большой, комфортной и элегантной квартиры, он по-юношески скоро перескакивал через ступеньки. "Владимир Владимирович, я за вами не поспеваю!" "А вам это и не обязательно", - галантно улыбнулся Познер и подал мне пальто так удачно, что я сразу попала в рукава.
- Вот вы работали во многих редакциях. Скажите, везде интриги и борьба амбиций значат больше, чем дело?
- Когда маленькая группа единомышленников с энтузиазмом берется за новое дело - вот как было в ВИДе в самом начале, то бывает некоторое время по-другому. А когда дело оформляется, то начинаются разные колокольчики и бубенцы и приходит то, о чем говорите вы. И чем человек ярче, талантливее, чем лучше делает свою работу, тем больше вокруг него всякого, что называют дерьмом. Поэтому я счастлив, что давно нигде не служу.
- И вы считаете это своим достижением?
- Величайшим...
На мир я смотрю невесело. Мир невеселый совсем, и меня это тревожит. Когда я готовился сдавать экзамены на аттестат зрелости, то прочитал поразившую меня фразу: "Я взглянул окрест себя, и душа моя страданиями человеческими уязвлена стала". Это написал Радищев.
- Эту фразу знал каждый прилежный советский школьник с 6-го класса. Мы ее использовали походя, как присказку.
- Если бы я прочитал ее в 6-м классе, то, наверное, тут же и забыл. Но я учился не здесь, мы только что приехали в страну. И фраза эта живет во мне до сих пор. Однажды мы приехали в Африку, это был отпуск, у меня были особые отношения с Килиманджаро...
- После Хемингуэя?
- Не только. Есть книжка замечательного американского писателя Сола Беллоу "Хендриксон - повелитель дождей". Об уолл-стритовском успешном брокере, который несчастлив и в своем богатстве, и в семье, и в работе. И он сбегает в Африку. Там такое описание Африки, отношений с животными, особенно со львами, что я до сих пор почти физически чувствую запах этого мира. И у меня была мечта туда поехать. В конце концов, я забрался на Килиманджаро. И там радищевская фраза снова возникла во мне. Я видел, как люди живут - домики из жести, раскаляющиеся под солнцем, без электричества, я видел, что такое для них доллар. Как такое может быть в конце ХХ века, при богатствах, которые существуют, при роскоши несусветной, которую потребляет одна часть человечества? За это обязательно придется заплатить какую-то страшную цену. Я не верю, что жизнь справедлива, но дважды два - четыре. Такая чудовищная несправедливость должна кончиться, и ничего не поделаешь.
- Тут возникает действительно интимный вопрос - мировоззренческий. В своей передаче об 11 сентября вы говорили, что случившееся - наказание Америке. Но вы же не считаете, что террористы совершили возмездие?
- Разумеется, нет. Но это расплата.
- В каком смысле? Что, кто стоит за этой расплатой?
- Я же в Бога не верю, я человек не религиозный.
- Так тем более интересно, откуда пришло возмездие.
- Вот когда у Мольера Сганарель спрашивал у Дон Жуана, во что же вы верите, тот - помню, Жан Виллар его великолепно играл - отвечал: "Я верю, что дважды два - четыре".
- А Сганарель на это - "значит ваша религия - арифметика"...
- Ну просто это неминуемо. Линкольн, еще не будучи президентом, писал, что когда мы превратим черных в зверей, когда лишим их последних атрибутов человека, тогда не надо удивляться, что они кинутся на нас и разорвут на части. Если вы постоянно унижаете людей, не удивляйтесь, что в конце концов они сделают такое, что нельзя оправдать. Но я все больше убеждаюсь, с горечью, что человечество не способно оглянуться и ужаснуться содеянному.
- Значит, ему придет конец.
- Да.
- Зачем же ваша активность, если мир идет к концу?
- Не могу иначе. Когда-то я был несомненным идеалистом и с порога отвергал вещи, которые казались мне несправедливыми. Постепенно утверждение, что пессимист - это хорошо информированный оптимист, стало для меня постулатом. Но! Время от времени мы сталкиваемся с вещами, которые внушают огромную надежду.
- Например?
- Нас мало избранных. Пушкин. Или Леонардо да Винчи. Для меня вообще Леонардо да Винчи - особая тема... Это чудо. Настоящее чудо... Значит, если я могу в чуде как-то поучаствовать, а если даже не могу, но стараюсь в нем поучаствовать, то я не зря живу. И тут мы выходим на Николсона, на "Кукушку", на "я попробовал".
- Вы не раз об этом рассказывали, значит, для вас это важно.
- Этот случай перевернул мою жизнь. КГБ имело на меня большой зуб, и я был невыездным. Потом стараниями такого не самого светлого человека, как председатель Гостелерадио Лапин, жуткого антисемита, но ценившего людей, которые умеют работать, я попал в Венгрию. Гуляя по Будапешту, увидел кинотеатр с афишей по-английски "Один перелетел через гнездо кукушки". Я не знал фильма, не знал, кто такой там играющий Николсон, но пошел. В сумасшедшем доме живут люди, которым внушают, что они не могут оттуда выйти. Их терроризирует медсестра, этакая Эльза Кох, а герой Николсона их будоражит, провоцирует действовать, все время на что-то с ними спорит. В том числе, что может оторвать от пола массивный каменный умывальник. Тянет и не может это сделать - жилы на шее у него вздуваются так, что кажется, у тебя самого жилы сейчас лопнут. Это продолжается очень много - секунд сорок, но он не может это сделать. И уходит. Но поворачивается и говорит - но как! - "я попробовал". Я вошел в кинотеатр одним человеком, вышел другим.
- Вы говорите о переживаниях искусства как о событиях жизни.
- Для меня это как горизонт, к которому я стремлюсь. Леонардо до конца постичь не удастся, но стремиться к нему, быть счастливым от того, что я его вижу, мне удается. Когда-то в своем идеализме я говорил, что все люди будут равны, если у них будут равные возможности. А на самом деле, конечно же, люди не равны. Есть данность, генетика, но это вопрос не расы, а возможностей самого человека. Есть элита. Это не значит, что она должна лучше жить, но она имеет врожденные преимущества. И больше ничего.
- Вас представляют как человека "интересной судьбы" - рождены во Франции, воспитаны в Америке, жили в СССР. Но интересно и другое - вы пришли на телевидение и стали тем, кого миллионы сегодня знают как Владимира Познера, когда вам исполнилась 52 года. Сегодня в таком возрасте возможно начать телекарьеру?
- Но и тогда это было невозможно. Просто случилось счастливое стечение обстоятельств. После первого же появления на телевидении я стал известен. Телемост, в котором я участвовал, оказался событием общенационального масштаба. Горбачев, гласность, политика, то, что я вырос там, а жил здесь и мог коммуницировать, все, что со мной произошло в жизни, меня как бы подготовило к этой передаче. Но не изменило. Я остался таким, как был. Вот только некоторых вещей я больше никогда делать не стану. В какой-то момент я понял, что убил лучшие свои годы и почти погиб как человек, потому что работал на неправедное дело. Я не вообще работал - инженером или врачом, - я работал в пропаганде. Я был комментатором главной редакции на США и Англию, был ответственным секретарем журналов Soviet Life и "Спутник". Я считал, что работаю на замечательную идею.
Почему, в конце концов, после 79-го года я начал часто появляться на американском телевидении? Потому что заведующая московским бюро Эй-би-си однажды решила, что хватит показывать диссидентов, надо дать слово советскому человеку. И меня пригласили в замечательную программу "Ночная линия" - Nigt Line. Мое появление там было для всех неожиданностью - русский и так говорит по-английски... Я излагал советскую точку зрения понятным языком и с таким убеждением, что рейтинг у передачи подскочил. У меня был успех, а у функционеров - нет. У них был акцент, их аллюзии были американцам не понятны, но главное, было видно, что они отрабатывают номер. А я верил в идею.
- Значит, от них объективно было меньше вреда...
- Но я продолжаю считать, что идея...
- Ваши левые взгляды видны почти в каждой передаче...
- Но я все меньше и меньше верю, что идея осуществима. Но тогда я в нее верил, хотя ведь видел, что творится вокруг. Более того. Когда мои родители уехали работать в Германию, в наш дом пришел ближайший друг моего отца Иосиф Давыдович Гордон. Он семнадцать лет отбухал в лагерях. И жена его, и друзья, в том числе Ариадна Сергеевна Цветаева-Эфрон, - все сидели. И всех этих людей я знал. И самое поразительное, что они тоже верили в идею!
- Но вы же не о красивых идеях говорили, а, простите, врали про советский образ жизни.
- Но я говорил о том, что действительно было хорошо. Например, как живут старые люди в советской России. Вот у меня есть теща, Мальвина Рувимовна. В царской России она училась в школе по пятипроцентной норме, жила в жуткой бедности в маленьком еврейском местечке, пережила погромы, но советская власть дала ей возможность стать врачом. Ход ведь был простой. Я говорю: у меня есть теща, и все сразу начинают улыбаться. И я рассказываю, что вот у нее есть пенсия и она может работать, да, она живет в коммунальной квартире, а вы знаете, сколько домов было разрушено после войны...
- И вы сейчас могли бы рассказать эту историю с теми же интонациями?
- Нет! Но послушайте, если у вас есть жена, или сын, и с ними не все хорошо, то, рассказывая о них, вы найдете способ их оправдать.
- Значит, эта страна была вам родной?
- И да, и нет. Я понимал, что не родной этой стране, она не часть меня, и я не ее часть. Потому что есть мелкие вещи, по которым определяют, что такое свой: как люди одеваются, как они едят, разговаривают, жестикулируют. Многие естественные вещи были для меня, да и остаются до сих пор, чужими. Колоссальный уровень грубости, хамство. Отсутствие всякого понятия о вежливости. Бесцеремонность. Бескультурье.
- По сравнению с Америкой? С какой средой?
- То-то и оно. Я ведь рос в чрезвычайно интеллигентной среде. Конечно, это была привилегированная жизнь - мой отец много зарабатывал, я учился в дорогой частной школе. В Америке, самой демократической стране, сумели создать как нигде два класса - элита и все остальное. Все остальное жрет, простите, гамбургеры, не бегает по утрам. Это толстые, расхлябанные люди, курят с утра до вечера и смотрят по телевидению, как дерутся в ток-шоу. И есть элита - поджарая, подтянутая, с университетским образованием. Разруха, которая пришла с революцией, и в еще большей степени специфическая власть, которая сформировалась в Советском Союзе, разруха в головах людей - все это проявляется во множестве вещей.
- Но есть немало людей, умеющих при общем хамстве сохранять достоинство, они никогда не кричат, они деликатны...
- Конечно, были и есть. Когда я с родителями жил в Германии и должен был для сдачи экзамена на аттестат зрелости выучить хоть в какой-то степени русский язык, то ходил в полевую школу для офицерского и сержантского состава. Там были люди, прошедшие войну, этим сказано всё. И я среди них действительно был белой вороной. Но как они пытались дать мне понять, что я свой. Был случай на уроке физики. Мы изучали соленоид, который, как вы знаете, пишется без "и краткого", а произносится с "и кратким". Но я этого не знал - читал и говорил "соленоид". На это один майор прыснул. А я ведь и так переживал, что плохо говорю, что не свой, а ужасно - в эти 16-17 лет - хотел быть своим. К тому же для этих людей все, кто не говорил по-русски, или плохо говорил, были немцами. Вот это пережить было невозможно. Я помнил, хотя был маленьким, когда мы иммигрировали, что такое Германия. И я ее ненавидел, Германию. Вдруг вскочил капитан, Бурков его фамилия, и крикнул мне выйти. Закрыл за мной дверь и разразился таким матом в адрес этого майора! Потом вызвали меня, и бледный майор сказал: "Володь, извини меня". Я и сейчас волнуюсь, когда об этом вспоминаю. Так вот, что делали с людьми в лагерях, что достойно Нюрнбергского процесса, - ужасно...
- А вы считаете, что он должен был состояться?
- Считаю. Мы уже платим и еще будем платить за то, что он не состоялся. Но что сделали с живыми - вот это страх божий! Я убежден, все наши теперешние трудности, все - результат того, что было сделано с людьми. Вот у меня опять возникает литературная ассоциация. Когда в шварцевском "Драконе" старик Дракоша говорит Ланцелоту: а что стараешься, ты что, не понимаешь, триста лет я кроил, ломал эти души, они не хотят твоей свободы.
- Значит, приезд в СССР был для вас травмой?
- Помню день, когда мы наконец приехали в Россию. Я и отец этого страстно хотели, но нас долго не пускали. Мы только потом поняли, что советский посол, Пушкин Александр Максимилианович, специально не пускал моего отца, понимая, что отцу мог грозить арест. Но папе этого говорить было нельзя, он бы не понял, он, по идеализму, мог сделать так, чтобы и посла посадили. И вот, наконец, мы едем. Как я ждал в поезде границы! И вот Брест. Серый холодный день, я смотрел в окно и видел много военных, офицеров в папахах. Я очень хорошо помню их лица. Они мне показались звероватыми, неприветливыми. Я начал бояться, что произошла какая-то ошибка. Я отгонял это чувство, мешавшее моему счастью, но я видел, что приехал во что-то холодное, серое, страшное, жестокое... Я так и не привык. Я научился быть хамелеоном - целинные земли там, или напиться... Но иногда что-то прорывалось. Я вырос с американской народной музыкой, и как-то мне уже в России прислали пластинку кантри. Я начал ее слушать, и со мной случилась истерика - реву, не могу остановиться. Это было время, когда я думал, что никогда не вернусь в Америку.
- В одном из интервью вы рассказывали, как впервые в пять лет увидели отца. Его узловатый сустав на пальце, где не было кольца. Просто какой-то набоковский прием. Вы не хотите написать об этом книгу?
- Посмотрим. Я написал книжку, она вышла в Америке в 90-м году. Я ее писал по-английски и попытался разобраться в себе и во всем, что со мной произошло. И я решил, что потом напишу ее по-русски, не переведу, а перепишу. Но эта книга далась мне таким неимоверным трудом, я так испереживался, пока писал, что подумал: да пропади оно пропадом! В Америке книжка была чрезвычайно успешна - двенадцать недель в списке "Нью-Йорк таймс". Но вот прошло больше десяти лет, и я начал писать ее по-русски. Могу ли я писать по-русски так, как хочу? Не знаю. Но я ничего не могу делать так, как хочу.
- Вот это да!
- Как профессиональный человек, я должен смотреть свои программы. Но не могу... Это просто страдание. Есть три, ну четыре программы, когда я говорю: вот это да. А сколько сот я их сделал!
- Что же вызывает досаду?
- Всё, многое. Выражение лица, манера говорить, фу! Ну не так надо было это делать...
- Но что же так расстраиваться. Телевидение - это же имитация общения, имитация обсуждения...
- Безусловно. Но есть и другая сторона. Я довольно много езжу по стране и встречаюсь с самыми разными людьми. И то выражение благодарности, поразительного уважения, даже любви, которое я встречаю, дорогого стоит. Однажды в Екатеринбурге зимой я делал на площади какой-то сюжет, шел мокрый снег. Ко мне подошел мужичок какой-то, снял свою ушанку и говорит: "Владимир Владимирович, наденьте, вы простудитесь". Если такое происходит, значит, даже то поверхностное, что я делаю, имеет глубинный смысл... Я знаю, что говорю вещи, которые на телевидении никто больше не говорит. В том числе, в адрес России. Но я знаю, как иногда полезно услышать о себе неприятную правду. И знаю людей, в том числе и официальных, которые терпеть меня не могут. И это меня радует. Опять литература, но, как говорил Сирано, - "Под взглядами врагов я хожу прямее". Но есть другая сторона. Зависть к благополучию телевизионных людей. Я думаю, причина многих великих бед заключается в том, что подавляющему большинству людей на свете так и не удалось узнать, для чего они родились. Они не нашли себя в любви, в семье, в работе, они ни о чем не могут сказать: "это мое". Большинство людей так и не узнали, что они любят. Отсюда обида, чувство несправедливости.
- Значит, счастье нашло вас на телевидении?
- Оно пришло, когда я преодолел страх. Когда я понял, что не погиб, что я знаю, что буду делать то, что я хочу. И знаю, как это делать. А до этого я был долго перепуган насмерть и находился во внутреннем раздрае. Последний раз я испытал страх 19 августа 1991 года, тогда у меня была виза в Америку. Телефон разрывался - из разных стран просили комментариев. Но я понимал, что если рот открою, то не будет никакой Америки. День походил и понял, что если промолчу, то мне как человеку пришел конец. И тогда я вышел в американский эфир и сказал все, что я думаю. Я перешагнул рубеж, и мне больше никогда не было страшно.
- Последние десять лет - самые счастливые в вашей жизни?
- Конечно. В семье ведь я тоже искал, я ведь был разведен. И тут мне не сразу повезло. Но есть еще одно - надо стоять, не надо сдаваться. За эти десять лет я реализовался. Не все люди могут это сказать, и мало кто к этому стремится.
Блиц-опрос
- Кошки или собаки?
- Собаки.
- Авангард или классика?
- Классика.
- Блондинки или брюнетки?
- Брюнетки.
- Шампанское или водка?
- Это нечестно.
- Скажите - виски.
- Красное сухое вино.
- Мясо или рыба?
- Мясо.
- Синица в руках или журавль в небе?
- Журавль.
- Действие или созерцание?
- Действие.
- Принцип или компромисс?
Принцип.
- Быть или казаться?
- Быть, конечно.
- Быть или не быть?
- Все равно в конце концов не быть, но можно состояться.
Оценки
" Для того чтобы удержать около информационно-аналитической передачи многомиллионную аудиторию, одного опыта недостаточно. Нужна искра - и если она есть, то уже неважно, во сколько эта программа транслируется. У Познера во "Временах" искра не высекается, поэтому для зрителей "Времен" 22.30 - слишком позднее время". "Независимая газета", 4 ноября 2000 г.
" Интересная получилась "объективность", напоминающая самую обычную пропагандистскую акцию, направленную против Президента А. Лукашенко. При этом можно согласиться с правом Познера не любить Александра Григорьевича и уж во всяком случае - с правом представлять российским и белорусским телезрителям альтернативные политические точки зрения. Но г-н Познер наверняка отдает себе отчет, что произведенный им откровенный пропагандистский залп, после фактического старта избирательной кампании, ставит крест на нем как на объективном публицисте и делает Познера корыстным игроком на определенной половине политического поля Беларуси". "Советская Белоруссия", 12 июня 2001 г.
" Кажется, что человек умный, даже либерал, более того - западник, а приглядишься - перед тобой всего лишь марксист. На вопрос о Чечне ответит, что там народ борется за свою национальную независимость. На вопрос о терроризме скажет, что это следствие социального неравенства в мире". "Известия", 22 сентября 2001 г.
Ольга Кабанова

  • Создание достаточной финансовой базы органов местного самоуправления и привлечение граждан Украины к непосредственному участию в решении местных проблем – таковы основные положения будущего указа будущего Президента Виктора Ющенко[...]
  • Молдова передала Украине участок автомобильной дороги Одесса - Рени. Сегодня министр транспорта Молдовы Анатолий Купцов вручил министру транспорта Украины Валерию Пустовойтенко акт о передаче в собственность нашей страны автомобильной дороги Одесса - Рени в районе населенного пункта Паланка[...]